28 января 1936 года главная советская газета, «Правда», вышла с редакционной статьей «Сумбур вместо музыки». Кто ее написал — неизвестно по сей день; среди возможных авторов называли даже Сталина. Разгромная рецензия на оперу Дмитрия Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда» — едва ли не самый знаменитый текст времен борьбы с «формализмом»: так в сталинском СССР называли искусство, которое не вписывалась в официальные рамки социалистического реализма. По просьбе «Медузы» музыкальный критик Степан Фурин рассказывает, в чем анонимный автор обвинял Шостаковича — и как сегодня, анализируя его статью, можно понять об этой опере кое-что важное.
«Мифический документ библейских масштабов» — так называл статью «Сумбур вместо музыки» историк Леонид Максименков, написавший несколько книг об искусстве в сталинском СССР. Почему такую репутацию получили именно эти три полосы текста? Кажется, сошлись несколько факторов: масштаб композитора, масштаб оперы, сила и показательность обструкции. Анонимная статья стала символом советской культурной политики 1930-х: в России о ней знает каждый первый человек с музыкальным образованием, ее упоминают в книгах, статьях и учебниках, причем в англоязычных едва ли не чаще, чем в работах на русском.
«Сумбур», однако, был не апогеем, а всего лишь одним из звеньев большого процесса — так называемой борьбы с «формализмом». Под удар тогда могло попасть любое произведение, казавшееся недостаточно народным. Причем казалось оно таковым, как правило, не массовому зрителю, о чьем моральном облике беспокоилась официальная печать: в жизни простых граждан были проблемы посерьезнее, чем странноватая музыка или сложный спектакль. В ряды «формалистов» художников записывала власть, для которой культура была инструментом, призванным преобразить человека. Советский Союз подчеркивал свою обособленность от капиталистической культуры, разграничивал свое и чужое. Искусство, которое не поддавалось идейной классификации (или просто попадало под горячую руку), оказывалось в зоне риска.
«Услужливая музыкальная критика превозносит до небес оперу, создает ей громкую славу», «„Леди Макбет“ имеет успех у буржуазной публики за границей», — не забывает отметить автор «Сумбура». Премьера оперы прошла в 1934 году в Малом Ленинградском оперном театре (современном Михайловском) и Музыкальной студии Художественного театра (сегодня это Музыкальный театр имени Константина Станиславского и Владимира Немировича-Данченко). За два последующих сезона «Леди Макбет» поставили в США, Великобритании, Швейцарии и еще нескольких западных странах. Опера нигде не получала массовых обструкций — вроде той, что устроили немецкие национал-социалисты авангардному «Летучему Голландцу» в берлинской Кролль-опере в 1929-м.
Шостакович тогда был одним из самых известных и перспективных молодых композиторов СССР. Однако к 1936 году процесс под официальным названием «перестройка литературно-художественных организаций», который до сих пор касался в основном литературы, архитектуры и изобразительного искусства, добрался и до музыки.
Антиформалистская кампания сказалась и на внутренней жизни Шостаковича, и на его карьере: после публикации в «Правде» композитор отложил почти на 20 лет премьеру своей Четвертой симфонии, которая на тот момент уже была практически готова. При этом он отделался сравнительно легко: его не расстреляли, как Николая Гумилева или Всеволода Мейерхольда, он не умер в лагере, как Осип Мандельштам, Николай Пунин и многие другие люди искусства.
Собственно, и автор «Сумбура» пишет о композиторе скорее снисходительно — не как об исчадии буржуазного зла, а как о блудном сыне, еще способном вернуться на верный путь. «Это все не от бездарности композитора, не от его неумения в музыке выразить простые и сильные чувства. Это музыка, умышленно сделанная „шиворот-навыворот“, — так, чтобы ничего не напоминало классическую оперную музыку, ничего не было общего с симфоническими звучаниями, с простой, общедоступной музыкальной речью».
Формальные последствия в 1934 году ограничились для Шостаковича покаянным разговором с Платоном Керженцевым, председателем Комитета по делам искусств: композитор пришел к нему 7 февраля по собственному желанию (в «Правде» успела появиться еще одна обличительная статья о его музыке — «Балетная фальшь» о «Светлом ручье»). Надо ли говорить, что ни на какой «истинный путь» после этого молодой композитор не встал? Очередной виток борьбы с «формализмом» вновь ударит по нему в 1948 году, когда в постановлении Политбюро его обвинят в «пресмыкательстве перед Западом», а затем уволят из Московской консерватории. Ни одной оперы после «Леди Макбет» Шостакович больше не закончит.
В разное время «Сумбур вместо музыки» приписывали руке Сталина, Керженцева и журналиста Давида Заславского. С точки зрения истории авторство, безусловно, важно, но для восприятия и анализа текста этот вопрос представляется менее острым. Редакционная статья «Правды» выражает коллективное мнение власти, а потому говорит слоганами эпохи, плакатными заголовками и порождениями номенклатурного бессознательного. Написать ее, в теории, мог хоть вождь, хоть призрак коммунизма — это не так важно. Зато важно другое: помимо лозунгов и обличений, «Сумбур вместо музыки» может многое сказать, собственно, о музыке «Леди Макбет».
Бытовой повести Лескова навязан смысл, какого в ней нет.
Литературный первоисточник, каким бы они ни был великим, неизбежно приходится перерабатывать под законы оперного спектакля. Нарочно безучастный Николай Лесков пишет почти криминальную хронику. Он подает убийства и детоубийства, измены и безумства репрессированной сексуальности предельно отстраненно: американская славистка Кэрил Эмерсон сравнивала Лескова с музейным экскурсоводом, описывающим роскошный ковер, на которым мастерски вышиты сцены убийства. И без того изысканный сюжет зарастает у Лескова причудливой вязью языка.
Уездный город Мценск, середина XIX века. Катерина замужем за купцом Зиновием Измайловым. Женщина несчастна в браке, детей у них нет; свекр, Борис Тимофеевич, винит в этом невестку, и сын с ним согласен. Катерина влюбляется в приказчика Сергея, они становятся любовниками. Женщина убивает всех, кто может им помешать — сначала свекра, затем мужа и, наконец, племянника, мальчика Федора. Убийства раскрывают, Катерину и Сергея отправляют на каторгу. Там бывший приказчик увлекается другой каторжанкой, и Катерина от ревности кончает с собой, убивая заодно и соперницу.
В либретто — над которым, помимо самого композитора, работали Александр Прейс и автор первой русской антиутопии «Мы» Евгений Замятин — все совсем иначе. Музыкальному миру Шостаковича нужны контрасты, противостояния и столкновения. Поэтому Борис Тимофеевич пытает Сергея не тайно, а прилюдно, на глазах у Катерины. Поэтому же в либретто появляется гротескная сцена в полицейском участке, которой не было в оригинале. Неизбежно меняется и образ самой Катерины Измайловой: несмотря на пять лет замужества, она остается девственницей до встречи с Сергеем, не беременеет от него и не убивает ни своего новорожденного ребенка, ни маленького отрока Федора. Именно в главную героиню Шостакович вкладывает отзвук настоящей души, запертой в безумном мире насильников и тиранов.
Музыка крякает, ухает, пыхтит, задыхается, чтобы как можно натуральнее изобразить любовные сцены. И «любовь» размазана во всей опере в самой вульгарной форме.
«Нормальной» любви в «Леди Макбет» действительно нет. Мужчины в опере не любят, а удовлетворяют свои амбиции и желания самым прямым и жестоким образом. Катерина любить хочет, стремится, но рядом нет никого способного ответить на ее чувства. Не найдя достойного адресата, эти чувства возвращаются к девушке обратно, искаженные кривым мценским зеркалом.
Если композитору случается попасть на дорожку простой и понятной мелодии, то он немедленно, словно испугавшись такой беды, бросается в дебри музыкального сумбура, местами превращающегося в какофонию.
С простыми и понятными мелодиями вообще проблемы у большей части академической музыки XX века. После Первой мировой войны каноны и принципы музыкальной науки прошлого постоянно ниспровергались и переосмыслялись. Поэтому по уровню «какофонности» Шостакович нисколько не превосходит, например, Арнольда Шенберга, Белу Бартока или Леоша Яначека.
В оперной «Леди Макбет» соседствуют два принципиально разных музыкальных мира. Первый — мир купцов Измайловых, мир взвизгивающей меди, беснующегося вибрафона, ухабистых полек и переиначеных венских вальсов. Эта музыка зацикленного на себе движения, которое постоянно куда-то стремится, стоя на месте. Второй — мир Катерины, мир длинных вокальных линий и протяжного скрипичного гудения, в котором одновременно слышатся Шуман, Вагнер, Густав Малер и Альбан Берг. Только в сольных номерах главной героини есть место искреннему чувству и глубоким рефлексиям.
Эти два мира постоянно сталкиваются, наслаиваются друг на друга. Именно на их ярком контрасте и непримиримом конфликте Шостакович выстраивает музыкальную драматургию.
Автору «Леди Макбет Мценского уезда» пришлось заимствовать у джаза его нервозную, судорожную, припадочную музыку, чтобы придать «страсть» своим героям.
Шостакович действительно любит заимствовать, причем что угодно у кого угодно: хоть мелодические обороты из хоралов Баха, хоть народные напевы или мотивы пошловатых уличных песен. Для него не существует высокого и низкого. Из любой музыки композитор умудряется вычленять материал, который можно переделать и переиспользовать. В «Леди Макбет» действительно много судорог и припадков. Нервически-смешливые скерцо появляются в сценах порки, изнасилований и убийств: чтобы нарисовать картину ужасов, Шостакович прибегает к языку вульгарных шуток.
Карикатуры порой оживляют прошлое успешнее книг и нейтральных документов. Причем чем карикатура язвительнее, злее и прямолинейнее, тем лучше. Все потому, что ее задача — исказить чьи-нибудь особенности до абсурда. Порой карикатурист очень точно фиксирует эти самые заметные черты изображаемого лица. «Сумбур вместо музыки» сегодня кажется не столько рупором темных времен, — от той эпохи остались тексты и пострашнее, — сколько такой карикатурой: грубой, простецкой, но местами весьма характерной.
Степан Фурин
