Депутат Херсонского городского совета Оксана Погомий в интервью Radio NV рассказала о том, как идет гуманитарная операция по эвакуации гражданских лиц из города Олешки Херсонской области, как российская армия использует режим тишины в собственных интересах и что нужно делать Украине для людей, находящихся в оккупации.

— Во временно оккупированных Олешках Херсонской области действует режим прекращения огня для проведения гуманитарной операции — доставки помощи гражданскому населению и обеспечения возможности выезда из города. Какая сейчас обстановка в Олешках, соблюдается ли режим прекращения огня?

— По крайней мере, у нас в Херсоне тихо — я ведь нахожусь в Херсоне. В Олешках тоже, я в этом уверена. У нас тишина: то есть режим тишины соблюдают и наши военные, и оккупанты.

Ситуация в Олешках сейчас такая: пути для выезда разминируют, людей вносят в списки. Списки уже сформированы, и сказали, что запись уже закрыли. Люди надеются, что будет еще одна эвакуация, но я в этом совершенно не уверена. Хочется, чтобы эвакуировали хотя бы этих людей — тех, кто записался.

Обстановка пока напряженная: с одной стороны, мы рады, что сейчас у нас над головами ничего не летает, а с другой — понимаем, что, как только завершится режим тишины, нам здесь придется туго.

— Херсон отдыхает — физически и психологически. А кто занимается разминированием подъездных путей к Олешкам?

— Оккупанты, всё делают оккупанты, нас туда не пускают. Там находятся наш [уполномоченный Верховной Рады по правам человека Дмитрий] Лубинец и пара наших журналистов. Все остальные — оккупанты и американцы; там тоже есть журналисты.

— То есть омбудсмен Лубинец находится на месте и следит за происходящим.

— По крайней мере, говорят, что так.

— А что вы знаете об этих списках — куда будут перевозить людей? Есть ли шанс у тех, кто захочет попасть на подконтрольную Украине территорию, оказаться здесь, добраться сюда?

— На самом деле сейчас ходит очень много слухов. Я расскажу вам, как раньше проходила эвакуация. Силами волонтеров — без поддержки [первой леди США] Мелании Трамп и, к сожалению, без поддержки нашего государства. Всё — на волонтерских началах.

Эвакуация всегда проходила так: сначала выезжали в Крым, из Крыма ехали через Мариуполь — по дороге вдоль моря — и затем через Россию. А потом уже — кто куда: либо через Польшу за границу, либо через страны Балтии за границу, либо через Беларусь в Украину.

Но когда сейчас говорят, что такой путь возможен, люди боятся. Я понимаю, почему они боятся: нельзя доверять оккупантам — они не выполнили ни одного своего обещания.

Но всё же есть шанс хотя бы выехать из Олешек, вырваться. Ведь до 27 октября выехать из Олешек просто так было невозможно. Ни выйти, ни выехать. Даже чтобы выйти из Олешек через блокпост, нужно было разрешение оккупационных властей, а они давали его не всегда. Да и не каждый способен выйти — на это нужны силы. В основном остались пожилые люди.

То есть сейчас на самом деле возможно всё — что угодно. Те, кто решился — я бы назвала это именно так — записаться в эти списки… Ну, посмотрим, как всё сложится. 30-го будут вывозить — увидим.

— Интересно то, что подобные акции должны проводиться под патронатом соответствующих международных организаций, фондов, Международного комитета Красного Креста. А здесь оккупанты откликнулись на обращение супруги Дональда Трампа, Мелании Трамп. Как вы считаете, стоит ли поблагодарить супругу президента США Меланию за организацию этого гуманитарного процесса по спасению людей в Олешках?

— Думаю, благодарить мы будем по результату. Или не будем. Ведь мы, херсонцы, точно знаем: туда сейчас завозят стройматериалы и оружие. Прежде наши контролировали там небо и землю с помощью дронов. А сейчас они пользуются режимом тишины, всё это завозят и укрепляются, и мы не знаем, какими будут последствия для Херсона.

Но если людей вывезут туда, куда они хотят — в Украину, на временно оккупированную территорию или просто вглубь страны (к кому-то из родственников — не знаю, кто куда будет выезжать, мы же не можем знать это за них), — то это уже станет плюсом.

Вообще, этим должен заниматься Красный Крест. Но Красный Крест заявил: да, мы готовы, но нам нужно обеспечить нашу безопасность. А как обеспечить безопасность, когда всё заминировано? Даже сейчас ведутся работы по разминированию, но всё равно могут что-то пропустить — это же война.

Возможно, будут и представители Красного Креста, но пока их нет. Вероятно, они прибудут вместе с теми КамАЗами, в которых, судя по всему, будет не только еда — как это было в 2014 году на Донбассе. Обо всем этом мы узнаем постфактум.

Или мы не будем знать, а почувствуем всё на себе позже. Посмотрим, как сложится.

— То есть нам нужно сделать акцент на том, что под прикрытием гуманитарной акции оккупанты сейчас укрепляют свои позиции. Мне кажется, важно доносить эти сведения до наших партнеров, в том числе до супругов Трамп, чтобы они понимали, что происходит в таких ситуациях.

— Я, конечно, не эксперт — хотя все мы немного эксперты, как и немного президенты, — но у Трампа в Америке скоро выборы в Конгресс. И им необходимо показать: мол, смотрите, какие мы молодцы, Трамп — миротворец. И Путин, и Трамп, и Россия скажут: смотрите, какие молодцы, как помогли.

То, что они довели Олешки до такого состояния — оккупировав город, а затем взорвав дамбу… Мы даже не знаем, сколько людей погибло. Наверное, только через сто лет мы узнаем, сколько людей там зарыто в балках и оврагах. Ведь погибших просто вывозили: после затопления их бросали в большую машину, куда-то увозили и где-то закапывали в землю. Мы этого не знаем.

То есть никто не скажет, что это они довели до такого состояния, а скажут, что виновата Украина, потому что мы не сопротивляемся. Ну, мы же не сдались, так?

И сейчас наверняка будет такая пропаганда, которую, пожалуй, просто не стоит читать. Я, например, не читаю ни рашистских телеграм-каналов, ничего подобного, потому что и без того вижу, что у нас тут летает, и мы знаем, кто здесь гибнет, и как, и что. То есть Путин будет выглядеть миротворцем, Трамп будет выглядеть миротворцем, а мы в их представлении будем выглядеть теми, кто не хочет завершать войну.

На самом деле нам бы очень хотелось её закончить. Но я пережила оккупацию, я в Херсоне, я не уезжала — ну, разве что в Киев на пару дней, уже после освобождения. А так — я здесь родилась, здесь живу, мы пережили оккупацию, и сейчас мы здесь не просто сидим, а помогаем армии: у нас действует волонтерский центр.

И мы точно знаем, что они пришли сюда не для того, чтобы защитить русскоязычных, и не для того, чтобы что-то здесь делать, на наших землях. Им наши земли не нужны — они их выжигают, они всё уничтожают. Им нужно, чтобы здесь осталась пустая земля, как в тех фильмах ужасов, — и всё. Именно потому, что мы не покорились.

Я хочу добавить то, что меня постоянно задевает, когда я об этом слышу. Когда они пришли сюда и оккупировали территорию, они заходили в дома в селах — и эти буряты, да и не только буряты, — и говорили: «Вы не имеете права так хорошо жить. Как это вы так живете? У вас туалет в доме, у вас ванна — вы не имеете права так хорошо жить».

— То же самое было и на Киевщине.

— Да, я знаю — везде, где они проводили оккупацию.

— О каком числе людей идет речь, когда мы говорим о гуманитарной акции, проходящей в Олешках?

— Нужно понимать, что никто не считал их до последнего человека. Примерно около двух тысяч человек — это сами Олешки. Плюс там девять сел, я сейчас не назову их все. Ближайшие — Правые Саги, Левые Саги, Степовое, Подстепное. Но я знаю, что в некоторых из названных мной людей уже просто не осталось, а в некоторых они еще есть.

То есть некая 15-километровая зона: это не весь Олешковский район, а зона радиусом 15 километров от Олешек. Там будет, пожалуй, немного больше двух тысяч.

Но люди боятся уезжать, потому что не верят, что их вывезут туда, куда они хотят. Главное — это неверие. Кроме того, пожилые люди боятся, что просто не доедут. Я лично знаю таких людей, которые говорят: «Я уже не доеду, у меня просто нет сил».

И они надеются на то, что — это я уже домысливаю, но, скорее всего, такие люди есть, — всё-таки привезут какую-то еду в этих КамАЗах, дадут им мешок муки, мешок какой-нибудь крупы, мешок ещё чего-нибудь. И они продержатся до весны, потом посадят семена и летом снова будут жить за счёт огородов. И надеяться на то, что их всё-таки освободят.

Знаете, я не могла бы давать людям советы и говорить: всё, выезжайте, всё будет хорошо, там не будет этой фильтрации и прочего. Люди практически четыре года — скоро уже будет пять лет — живут в оккупации, и они столько всего наслушались и насмотрелись. И о том, как проходит эта фильтрация, и о том, что здесь, в Украине, нет программы, которая обеспечила бы им помощь.

Вы, наверное, больше не будете меня приглашать, но я воспользуюсь возможностью. У меня вопрос. Где здесь, в этой цепочке, наш президент, его жена? Где они в этой цепочке?

Я слышала только, что он сказал: мол, Россия может обмануть. Ты скажи им: люди, попробуйте хотя бы выехать, вырваться из самих Олешек — ну, хотя бы в Скадовск. А потом мы организуем… Помогите волонтерам, которые собирают помощь среди людей. Помогите. Или благотворительным фондам. И скажите: мы вас здесь ждем, мы для вас подготовили…

Я понимаю, что сейчас война, ежедневно разрушения, и не до того, чтобы строить домики. Хотя здесь я могу о многом рассказать.

— Здесь, под Киевом, я могу отвезти вас и показать, где стоят эти городки из сборных домиков, сделанных из сэндвич-панелей. Насколько я знаю, они пустуют: люди какое-то время там жили, а затем разъехались и нашли себе жилье. Поверьте мне, Украина способна решить вопрос двух тысяч человек.

— Я тоже уверена, что это просто… Но это нужно озвучить — сказать как президент или, я не знаю, сколько там у него менеджеров осталось: «А давайте, люди, не бойтесь, мы вас здесь ждем».

Люди ведь не знают — они преимущественно пожилые. И они думают: здесь хотя бы мой дом, здесь я хоть умру в своем доме, а там где я буду? В каком-нибудь ангаре, как у нас здесь в Николаеве, или в каком-нибудь общежитии, откуда мне скажут: через три недели вы должны съехать. То есть люди верят в плохое, а в хорошее — в то, что такое возможно, — не верят.

— А вообще, слышат ли они там, в оккупации, голоса из Украины? Например, радио, интернет?

— Это очень трудно. Насчет радио не знаю. Интернет поймать можно. Это же левый берег Днепра. Это не так, что мы сейчас на правом берегу — Днепр и всё. Там еще днепровские плавни. По прямой — 8−9 км. Но порой можно поймать украинскую связь и отправить что-то в Viber.

А поскольку там нет электричества, они ловят связь и включают телефон только тогда, чтобы сберечь заряд… Ведь иногда можно зарядиться от генератора, но генератор требует топлива, а топлива тоже нет.

То есть цепочка такая: людей там действительно отбросили в каменный век. Нет света, нет газа, нет воды.

— А что с медициной? Я слышал, что среди этих людей есть и дети.

— Лекарств там нет. Я просто боюсь ошибиться в цифрах, потому что мне эти цены присылали давно: одна таблетка цитрамона стоит около 200 гривен. Таблетка, понимаете, а не пластинка.

— Пришла Россия: нет света, нет еды, нет электричества, нет связи, нет интернета, нет лекарств, нет таблеток. Ну что, дождались? Это я к тем, кто ждал оккупантов.

— Хочу сказать, что тех, кто ждал, в Олешках уже нет. Те, кто ждал, давно уехали — либо вглубь временно оккупированной территории, либо в Крым, либо в эту кацапию.

То есть они точно не сидят под обстрелами, как сидят эти люди. Точно не сидят.

— Какие выводы мы все должны сделать? Во-первых, необходимо работать с нашими людьми с оккупированных территорий, чтобы они имели в Украине хотя бы минимальные условия. И, кстати, это актив. У нас как-то не принято называть людей активом, но это актив, за который борется и Путин. Ему нужны новые рабы для новой Российской империи. Путин не раз говорил о демографической катастрофе в России и о том, что от них останется… Кроме того, люди, остающиеся на оккупированной территории, в любой момент могут быть превращены оккупационной армией в живой щит, в прикрытие.

— А в Олешках так оно и есть.

— Какой вывод из этой ситуации нам ещё предстоит сделать?

— Чем дольше тянется эта большая война — ведь для кого-то она началась именно с полномасштабного вторжения, а не с 2014 года, — тем меньше мы говорим о временно оккупированных территориях. О том, что вы сказали насчет людей, насчет молодежи, которую там зомбируют, «обрабатывают», и она идет в эту кацапскую армию. И об условиях, которые мы должны обеспечить здесь, в Украине, чтобы люди могли приехать.

Это очень страшно — уезжать с одним пакетиком. Когда я была в оккупации, я думала: если придется брать кацапские документы, то этого я точно делать не буду, а буду уезжать — у меня будут две переноски с котами, и всё, понимаете?

То есть люди берут самое дорогое, что у них есть. Нам нужно здесь, в Украине — как бы ни было тяжело, — тратить бюджетные средства не на кешбэки и «Единый марафон», а на то, чтобы люди не уезжали из страны, даже сейчас, во время войны.

Теги: Интервью NV Эвакуация Война России против Украины Radio NV Олешки