Обмены продолжаются, но часть пленных годами остается вне списков. История бойцов "Айдара" показывает почему.

Обмены пленными в этом году не прекращались. По данным Координационного штаба, только летом состоялось пять обменов, домой вернулись 466 защитников и 12 гражданских. Каждый такой день — праздник для сотен семей.

Но есть люди, которых эти праздники обходят стороной уже пятый год. Это те, кого Россия не просто удерживает в плену, а против кого запустила механизм уголовного преследования. И чем дольше длится переговорный процесс, тем очевиднее: "правосудие" стало для России способом вывести человека из обменного фонда.

Обмен — это не список фамилий

Со стороны кажется, что все просто: одна сторона передает определенное количество людей, другая — столько же. На самом деле каждая фамилия в списке означает установленную личность, подтвержденный факт плена, известное место содержания и состояние здоровья.

Россия эту работу не облегчает. В августе Координационный штаб заявил, что Украина ни разу не получила от российской стороны полных списков пленных, а около 200 мест содержания установила самостоятельно.

Поэтому каждый обмен — это еще и новая информация. После опроса освобожденных в августе в базу штаба внесли 1062 новые записи: 416 подтверждений места содержания, 155 уточнений, а в 37 случаях местонахождение человека установили впервые. Тот, кто вернулся, помогает найти тех, кто остался.

"Айдар": преследование за службу

Среди тех, кто ждет дольше всех, — военнослужащие батальона "Айдар", попавшие в плен еще весной 2022 года. Российская сторона представляет их не как пленных, а как "террористов".

Логика этого преследования проста и цинична: за основу берется решение оккупационных "органов", которые в свое время объявили подразделение Вооруженных Сил Украины "террористической организацией". Конкретных военных преступлений людям не вменяют. Им ставят в вину саму службу в армии своего государства.

Такие процессы проходят за закрытыми дверями, а свидетельства о пытках, голоде и "признаниях" по готовому тексту звучат из уст самих пленных. После этого людей этапируют вглубь России. Чем дальше от границы, тем меньше шансов, что до них доедет адвокат или представитель Красного Креста.

Что говорит право

Третья Женевская конвенция здесь однозначна. Комбатант не несет ответственности за сам факт участия в боевых действиях. Пленный, даже если в отношении него вынесено какое-либо судебное решение, сохраняет все гарантии конвенции (статья 85). Лишение его права на справедливый суд — серьезное нарушение (статья 130), то есть военное преступление.

Украинские суды уже применяют эти нормы на практике. В этом году Шевченковский районный суд Киева заочно признал российского судью виновным в нарушении законов и обычаев войны — за решение в отношении украинского пленного, которого обвинили в "терроризме". Это важный прецедент. Он фиксирует, что такие процессы — не правосудие, а их участники несут персональную ответственность.

Преследование не ставит точку

Есть примеры, когда людей, которых Россия пыталась "оформить" по подобным обвинениям, все же возвращали домой во время обменов, в частности женщин — военных медиков, проходивших по одному делу с айдаровцами.

Это главный аргумент против фатализма. Уголовное преследование в России осложняет возвращение, но не делает его невозможным. Координационный штаб в сентябре сообщал, что на встречах с семьями обсуждают отдельное направление переговоров — возвращение незаконно преследуемых, раненых и тяжелобольных.

Вопрос в том, станет ли это направление приоритетом или останется строкой в перечне.

О чем стоит говорить

Формула "всех на всех" остается целью, с которой трудно спорить. Но пока она не реализована, естественно возникает вопрос: не нуждаются ли в отдельном внимании те, кого Россия сознательно выводит из обменного процесса?

Семьи, с которыми приходится общаться, часто спрашивают, попадают ли их родные, в отношении которых Россия применила уголовное преследование, в переговорные списки отдельно или остаются в общей очереди. На эти вопросы нет простых ответов, но именно они звучат чаще всего.

Заметно и другое: украинская правовая система уже реагирует на такие процессы, в частности заочными приговорами их участникам. Такие решения фиксируют позицию государства и могут иметь значение не только для привлечения к ответственности.

Опыт возвращения детей свидетельствует, что адресные обращения с конкретными именами и обстоятельствами иногда работают лучше общих призывов. Возможно, этот опыт заслуживает внимания и в других направлениях.

Отдельно семьи поднимают вопрос доступа Международного комитета Красного Креста к тем, кого удерживают далеко от границы. Для них это прежде всего возможность знать, где человек и жив ли он.

Обмены продолжаются, и это хорошо. Но, пожалуй, важно помнить не только о тех, кто вернулся, но и о тех, кто остался, и о причинах, почему так произошло.

Бойцы "Айдара" до сих пор не дома, потому что в России службу в украинской армии назвали терроризмом. И это обстоятельство, на мой взгляд, не должно становиться основанием для того, чтобы люди годами оставались без внимания.

Сергей Острик, адвокат